Машенька (annmer) wrote,
Машенька
annmer

Categories:

что-нибудь почитать

По просьбам некоторых френдов, выкладываю под катом свой рассказ, о публикации которого написала в предыдущем посте :)

Золушка

Издали казалось, что постельное белье - в крупную синюю клетку. Вблизи на сторонах клеток становились заметны жирные надписи "Минздрав СССР", обвитые цветочными гирляндами. Иногда в больнице стелили такое же белье, но застиранное, бледно-голубое, или зеленое, но особым шиком для меня было получить новенький ярко-синий комплект. По неписаным детским правилам, в эти дни мне сопутствовала удача.

В палате стояло шесть скрипучих кроватей с высокими железными спинками. Моя кровать, справа от прохода, была вплотную придвинута к окну. Я не видела, что там внизу, за окном, потому что не могла взобраться с ногами на постель. Палата находилась на седьмом этаже, и сквозь оконное стекло мне было видно небо и крыши каких-то зданий напротив.

В палате лежали тяжелобольные дети с ортопедическими заболеваниями. Маленькая Уля с сильным сколиозом должна была после операции почти постоянно находиться в массивном гипсовом корсете. Он был съемный, и, когда наши койки сдвигали во время уборки, Уля высвобождалась из него и перекатывалась на мое место, а я подползала поближе к ее корсету и заглядывала в него. Он казался мне громадным, как саркофаг, и от него неприятно пахло немытым детским телом.

На нашей же стороне палаты, у стены, стояла Юлькина кровать. У Юльки был детский церебральный паралич. Она говорила невнятно, запинаясь, и не все понимали ее с первого раза. Если Юлька неподвижно сидела или лежала, то казалось, что у нее совершенно обычные, здоровые ноги. Но они ее не слушались. Стоило Юльке встать, как ее колени сами собой смыкались и начинали ходить ходуном. Передвигалась она медленно, раскачиваясь из стороны в сторону, и часто падала. Подошва ее левого ботинка была толще подошвы правого, потому что левая нога была заметно короче правой. Ботинки эти были ортопедические, высокие, из грубо выделанной кожи. Наверное, ходить в них по больнице было неудобно, но это была единственная Юлькина обувь.

Врачи говорили, что Юлька умственно-отсталая. Я так не думала. Она была доброй и понятливой девочкой, и, возможно, только неспособность к связной речи, да еще отсутствие близких людей, которые постоянно занимались бы с ней, мешали ей опровергнуть мнение врачей. Юлька, конечно, мечтала о своем доме и маме с папой. Но ей с ее заболеванием не на что было рассчитывать. Те, кто приходил в интернат, чтобы усыновить ребенка, чаще всего выбирали грудничков. От Юльки потенциальные родители шарахались, едва завидев ее волочащиеся при ходьбе ноги и болтающуюся голову.

Не только я хорошо понимала Юльку, но и она с полуслова понимала меня. Накануне перед операцией, вечером, я в последний раз расшнуровала и сняла ортопедические туторки. Они были изготовлены по индивидуальной мерке на специальном заводе и не давали моим хилым скрюченным ногам сломаться под собственной тяжестью. Туторки были из пластика, обитого кожей, с дырочками для вентиляции. Они не натирали, но находиться в них было мучительно, особенно в жару. На ступнях из-за постоянного соприкосновения вспотевшего тела с жесткими стельками образовались твердые мозоли-"натоптыши", на которые было больно наступать. Врачи собирались поставить мне на ноги аппараты Илизарова. Эти приспособления из металлических спиц, продетых в железные кольца и закрепленных в них гайками, должны были выровнять и удлинить искривленные ступни, чтобы добавить мне равновесия при ходьбе. Было очевидно, что после снятия аппаратов Илизарова я уже не смогу носить туторки.

Туторки были совсем истоптанные. Пластик местами потрескался, кожаные вставки пропитались потом и почернели. Я вынула шнурки из дырочек, дернула за полуоторванную подкладку. Дело шло небыстро. Жесткие голенища не поддавались, продолжая сохранять форму моих тощих икр - но тут ко мне на кровать подсела Юлька. Всю свою ненависть к чудесам советской ортопедии вложили мы в нашу работу. И десяти минут не прошло, как туторки превратились в кучу обломков. Мне повезло, что на следующий день операцию не отменили, как здесь иногда случалось - ведь ходить без туторков я не могла.

Вместе с Юлькой "поступила" в нашу палату из специнтерната Марина. Было ей пятнадцать лет. Из-за своей рассудительности Марина казалась мне совсем взрослой. Она ходила по детскому отделению в больничном халате - не белом, а обычном, фланелевом, из тех, что выдавали пациентам, если они не привозили с собой собственную одежду. Это еще больше подчеркивало Маринину взрослость, так как такие халаты носили некоторые мамы, лежавшие в больнице со своими детьми.

Марина однажды поразила меня тем, что помнила наизусть текст песни "Прекрасное далеко". Об Интернете тогда еще, конечно, никто не слышал, ничего звукозаписывающего у нас дома не было. Фильм "Гостья из будущего", в конце которого пели эту песню, показывали по телевизору редко, и я могла только мечтать выучить ее наизусть.

Узнав, что песня мне нравится, Марина сказала:

- Давай я запишу ее слова для тебя. Я их знаю.

- А как ты их выучила?

- Да у нас в интернате "Прекрасное далеко" по внутреннему радио почти каждый день крутят. Я все песни, которые они крутят, помню наизусть.

Марина болела тем же, что и я, но в более легкой форме. Ходила она почти нормально, только слегка прихрамывая, и обходилась без помощи ортопедической обуви. Только правая рука у нее была скрюченной, как будто Марина все время пыталась что-то удержать в ладони, повернутой пальцами внутрь. Врачи предлагали подрезать и зафиксировать сухожилия, чтобы выпрямить эту руку. Тогда Марина смогла бы двигать ладонью, а рука вытянулась бы и стала почти здоровой. Но Марина боялась перемен, боялась боли. К такой руке она привыкла, а мало ли что выйдет после операции. Часто операции заканчивались неудачно, и детям не становилось после них лучше.

Несколько таких неудачных операций перенесла еще одна девочка из нашей палаты, Оксана. Что-то у нее было с шейными позвонками, и голова почти приросла к правому плечу. Казалось, Оксана чему-то постоянно удивляется или к чему-то прислушивается. Операции  улучшали ситуацию ненадолго. Каждый раз после них Оксана долго носила на шее жесткий  гипсовый лубок, но, после того как его снимали, голова снова постепенно возвращалась в прежнее положение.

Шестое место в нашей палате оставалось пока свободным. Еще пару дней назад его занимала Лиза. Лиза была "лежачей" больной, не могла ходить. Было ей, как и Марине, лет пятнадцать. Как-то, когда меня только положили в больницу, во время тихого часа, Лиза заставила меня вынести ее подкладное судно. Она пригрозила, что попросит главного врача запретить пускать ко мне посетителей, а больше всего на свете я боялась не увидеть маму.

Лиза села на судно, а потом сползла с него обратно в постель. В воздухе распространился отвратительный аромат. Я вышла из палаты, прижимая потяжелевшее судно к себе. В коридоре было пусто, медсестра куда-то отлучилась. В то время я часто падала, запинаясь о что-нибудь негнущимися ногами. Вот и теперь мне было страшно свалиться и разлить содержимое моей ноши. Я добрела до туалета и там опорожнила судно. Теперь надо было его ополоснуть. Почему-то кран в туалете не работал, и я поплелась к раковине у медицинского поста, через полкоридора. Кое-как засунув судно под кран, я включила воду, но рука сорвалась, и судно с грохотом ударилось о жестяную поверхность раковины. Тут-то меня и застукала медсестра. Она подумала, что я поленилась идти к туалету, а вместо этого вылила содержимое судна в водопровод. На крик медсестры сбежались, как мне показалось, все ходячие больные... Отношения у нас с Лизой так и остались натянутыми, и я была рада ее выписке.

Иногда в палатах жили наши мамы. Это случалось, когда кого-нибудь из нас оперировали. Санитарок не хватало, и мамы делали уборку в палатах и присматривали за маленькими пациентами. В детском отделении не было привычных розеток для электроприборов. Редким обладателям переносных телевизоров и радиоприемников приходилось искать еще и специальные переходники к розеткам. В магазинах такие переходники не продавались. Моей маме его сделал знакомый электрик в обмен на бутылку водки.

Пахло в нашей палате лекарствами и апельсинами, а во время уборки - хлоркой. К еде в тумбочках подбирались жирные тараканы. Ночью они выползали из щелей, в которых прятались днем. Мы все время боялись, что эти омерзительные твари заберутся в постель или даже к нам в уши, но, очевидно, среди полок со съестными припасами тараканам нравилось больше.

Коридоры в больнице были длинные, по стенам тянулись широкие деревянные панели, за которыми прятались провода. Возможность вызова лифта на детском этаже была заблокирована, ведущая на лестницу дверь запиралась на замок. Чтобы выйти погулять с сопровождающим, необходимо было разрешение главврача. Перед тем как попасть на операцию, иногда можно было пролежать в больнице несколько недель. Периодически кто-то из детей заболевал чем-то инфекционным, и тогда все отделение закрывалось на карантин. Насколько я любила это слово в школе, настолько же оно приводило меня в ужас в больнице. Оперировать маленьких пациентов и пускать посетителей к ним переставали. Много дней могли мы пролежать в больнице, дожидаясь окончания карантина.

Когда мамина коллега по работе сломала ногу и попала на другой этаж этого же здания, мы с мамой пошли навестить ее. Я была в шоке, увидев, что во взрослом отделении совсем не тюремные порядки. Здесь пациенты могли свободно пользоваться электроприборами, выходить на улицу.

Раз в неделю проводился врачебный обход. С самого утра в день обхода нам не разрешали вставать. Часа три мы сидели на идеально застеленных постелях. Наконец на этаже показывался доктор в окружении медсестер и практикантов. Моим лечащим врачом был заведующий отделением, профессор по фамилии Жирков. Он был хорошим хирургом, но из-за его сильной занятости мне приходилось подолгу ждать своих операций. Из-за этого я не любила Жиркова и однажды подговорила Оксану ему досаждать, так как сама осуществить свой план не могла. Оксана поджидала Жиркова у входной двери, а потом неотступно ходила за ним по пятам, приговаривая: "Жирков, чего ты тут швендаешься?" Но профессор, кажется, не замечал маленькую перекошенную фигурку и только пару раз отмахнулся от Оксаны, как от мухи.

Вечерами в холле у медицинского поста, перед телевизором, собирались многие из обитателей больницы. Лежачих больных вывозили на каталках. Двери в палаты открывали, чтобы оттуда были слышны звуки, доносящиеся из коридора.

Я часто просила, чтобы меня повозили по этажу на каталке. Особенно увлекательно было съездить на ней в подвал, где делали рентген и разные процедуры. Специальным ключом вызывали грузовой лифт и в его облезлой дребезжащей кабине опускали каталку в полумрак и прохладу.

Несмотря на специфические, связанные с нашими болезнями условия, в которых мы здесь существовали, в целом наша жизнь в больнице мало отличалась от жизни обычных детей в пионерлагерях или санаториях. У нас был подъем в семь утра и отбой в десять вечера. К нам приходили учителя и потом выдавали справку о пройденном материале. Правда, появлялись они нерегулярно, очень нас жалели, и я ничего не вынесла из их посещений. В свободное время мы играли в детской комнате и читали книжки, а по вечерам те из нас, у кого были родители, с нетерпением ждали встречи с ними. Для этого отводились специальные дни и часы, но к тяжелобольным детям пускали круглосуточно. Или к тем, чьи родители дали персоналу взятку. Мой отец работал грузчиком в продуктовом магазине, и свободный вход ко мне стоил нашей семье нескольких палок сырокопченой колбасы.

С самого раннего детства меня преследовало ощущение материальности мысли. Я жила в мире, в котором то, во что я верила, и являлось правдой. Поэтому реальность вокруг меня имела гибкие, маревные границы, легко принимающие формы моих фантазий.

- Давайте ночью вызовем пиковую даму, - сказала однажды Марина. - Как-то мы вызывали ее в интернате, помнишь, Юлька? Воспитательница нас погнала спать тогда, не успели.

Юлька замычала и затрясла головой. Я поняла, что она очень испугана.

- А как ее вызывать? - спросила я.

- Возьмем зеркало, нарисуем на нем помадой дверь и ступеньки. В полночь надо три раза сказать: "Пиковая дама, выходи". Дверь откроется, и пиковая дама начнет спускаться по ступенькам. Тогда надо поскорее стереть их, а то она выйдет из зеркала и задушит кого-нибудь из нас.

Юлька замахала руками, затопала.

- А зачем это? - спросила я. - Зачем ее вызывать, если задушит?

- Ну, - ответила Марина, - интересно же.

Нет, нам не было интересно. Юля трясла головой и таращила глаза. Оксана побледнела и прижала руки к груди. Маленькая Уля молчала, лежа в своем саркофаге.

- Марина, давай лучше вызовем кого-нибудь, кто исполняет желания, - сказала я.

Марина пожала плечами:

- Да я не знаю таких.

"Если не знаешь, можно придумать, - подумала я. - Это же гораздо интереснее".

- А я знаю, - сказала я. - Мы можем вызвать Золушку. Если она придет, то исполнит наши желания.

 Оксана схватила меня за руку:

- Любые желания?

- Да, по одному желанию каждого из нас.

Уля спросила:

- А как вызвать Золушку, Муся?

Я ответила:

- Надо взять длинную оранжевую нитку, смочить ее в яблочном соке, обмотать вокруг ножек кровати и в двенадцать ночи три раза позвать Золушку. Когда Золушка побежит по нитке, надо успеть загадать желание, потому что она сделает круг и пропадет.

Юлька замычала, размахивая руками.

- Нет, Юлька, - сказала я. - Золушка будет совсем маленькая, и нитка под ней не порвется.

- Когда же мы будем вызывать Золушку? - спросила Марина. - Муся, твоя мама, наверное, нам не разрешит не спать ночью.

Мне недавно сделали операцию, и моя мама лежала со мной в больнице.

- Сегодня среда, - ответила я. - Мама со мной лежит до воскресенья, а завтра Юльке сделают операцию. В понедельник и мамы уже не будет, и Юльку точно привезут из реанимации. Вечером сможем вызвать Золушку.

На следующий день утром Юльку на каталке увезли в операционную, и вечером ее место все еще пустовало. После операции детей часто, на всякий случай, помещали в реанимацию, и мы не беспокоились.

Наступили выходные. Я с грустью думала о том, что в воскресенье вечером мама уедет домой и мы с ней будем видеться только по вечерам. Я начала уже немного вставать и ходить на костылях. Когда я стояла, нога с аппаратом Илизарова наливалась тяжестью и болела, но врачи обещали, что болеть скоро перестанет. У Юльки после операции, вроде бы, начались осложнения, и ее собирались вернуть в нашу палату не раньше следующей недели.

Рано утром в понедельник меня разбудил шум. Сквозь прищуренные глаза я увидела женщину в знакомом халате, которая, повернувшись ко мне спиной, мыла пол. "Мама!" - подумала я и отчаянно захотела, чтобы это, и правда, оказалась мама. Но женщина повернулась, и я узнала тетю Валю из соседней палаты.

Я еще лежала в постели, когда открылась дверь и вошла медсестра Ирина Ивановна. Это была высокая миловидная женщина с угреватым лицом, очень добрая. Мы все любили ее. У нее была сестра-близнец, Татьяна Ивановна, которая  тоже работала медсестрой в нашем отделении. Внешне Татьяна Ивановна с Ириной Ивановной были похожи как две капли воды. Но Татьяна Ивановна, видимо, не любила детей, была жесткой и неуступчивой. Я порадовалась, что сегодня дежурит не она. Ирина Ивановна что-то тихо сказала тете Вале, и та охнула. Когда медсестра вышла, тетя Валя подошла к Юлькиной кровати и начала снимать с нее постельное белье. "Юльку сегодня привезут", - подумала я. - "Будем вечером Золушку вызывать".

После завтрака, глядя на свежезастеленную кровать Юльки, мы обсуждали предстоящий вечер. Мы собирались до отбоя сделать все приготовления и не спать до двенадцати.

- А загадать можно только одно  желание? - спросила Марина.

- Да, - сказала я. - И если ты потом когда-нибудь будешь еще раз вызывать Золушку, то она уже не исполнит твое желание.

В палату вошла Ирина Ивановна. Она открыла дверцу Юлькиной тумбочки и, присев на корточки, начала складывать ее содержимое в мешок.

Уля высунула голову из своего гипсового "саркофага" и спросила:

- Ринаванна, а где Юля?

Медсестра закрыла тумбочку, встала и повернулась к Уле:

- Юлю, Улечка, перевели в другую больницу, сюда она больше не вернется... Марина, пойдем-ка со мной.

Марина довольно скоро вернулась.

- Она тебе что-нибудь еще сказала про Юльку?

Марина помолчала. Глаза ее были какими-то тусклыми.

- Девочки, они не хотят вам говорить, но мне сказали сейчас... Юлька умерла, у нее что-то там началось после операции... заражение, и остановить его не смогли. У меня сейчас спрашивали, нужно ли мне что-нибудь из ее вещей или их можно убрать в кладовую. Когда меня выпишут, я увезу их с собой в интернат.

Марина замолчала. Мы тоже молчали. Просто не знали, что сказать.

Потом Оксана спросила:

- Если Золушка выполняет любое желание, может попросим вернуть нам Юльку? Если все загадаем одно и то же, может Золушка выполнит наше желание?

Мы снова помолчали. Потом я сказала:

- Да, я хочу, чтобы Юлька к нам вернулась. Она хорошая такая, жалко ее.

Марина кивнула:

- Угу, надо попросить за Юльку.

Мы посмотрели на Улю. Она утвердительно мотнула головой из своего «саркофага».

День прошел обычно. Медсестра Ирина Ивановна "подкручивала" мне аппарат Илизарова. По крошечным делениям на линейке она поворачивала на нем железные гайки, и спицы двигались за гайками, увлекая за собой и выравнивая искривленные суставы. Эту процедуру выполняли каждый день и через три месяца, в конце лета, собирались снять с меня аппарат.

Мне очень хотелось, чтобы Юлька к нам вернулась. Конечно, до этого дня я собиралась попросить у Золушки здоровые ноги. Но у меня было смутное подозрение, что Золушка не сможет выполнить такое желание. Для этого надо было не только выпрямить мои ноги, но и нарастить искусственные мышцы, изменить структуру костей. По моему мнению, оживить нашу бывшую соседку по палате было гораздо проще, чем добиться всего этого. Тем более, если возвращения Юльки пожелают целых четыре человека!

Я искренне верила в силу мысли и чувствовала даже облегчение, думая о том, что сегодня попрошу у Золушки не за себя. Слишком велико было бы разочарование в случае неудачи. 

Вечером пришла мама. Она принесла мне "курицу в банке" – любимое лакомство, из-за которого я отказывалась от ужинов в столовой. В десять лет я весила уже шестьдесят килограммов и, по-видимому, не собиралась останавливаться на достигнутом. Белый накрахмаленный мамин халат напоминал о том, что она теперь просто посетитель и скоро уйдет домой. От этого вечер был грустным. Я даже немного поплакала, но быстро успокоилась, когда попрощалась с мамой. 

Марина и Оксана, ползая на четвереньках, опутали оранжевой ниткой, смоченной в яблочном соке, ножки Юлькиной кровати.

Полдесятого в палату заглянула Ирина Ивановна и сделала мне укол.

- Девочки, - сказала она, - я выключаю свет. Спокойной ночи.

В палате не было полностью темно. Под дверь проникало мерцание неисправных флуоресцентных ламп из коридора. В оконных стеклах поблескивали отсветы от сияния желтых уличных фонарей.

- ... Девочка, девочка, гробик на колесиках поднимается по лестнице. Девочка, девочка гробик на колесиках стоит у твоей двери. - Марина помолчала. - И тут девочка слышит звонок в дверь, открывает. За дверью стоит гроб на колесиках. Он въезжает в квариру, крышка приоткрывается, а там сидит Карлсон и ест варенье. Карлсон смотрит на девочку и говорит: "ОТДАЙ  СВОЕ  СЕРДЦЕ!!!!!"

Оксана вскрикнула.

- Тсс, Оксана, а то Иринаванна придет.

Мы болтали и хихикали в темноте, но ближе к одиннадцати часам глаза у меня стали закрываться. Остальные тоже, кажется, боролись со сном. Разговор наш становился все более путаным и невнятным. Мы с Мариной еще держались, но с каждой минутой становилось все сложнее сопротивляться окружающей темноте и тишине. В уши мне как будто набилась вата, язык не слушался. Сон опутывал тело длинными желатиновыми конфетами, и вот уже я дома ем желатиновых мишек. Папа чистит для меня яблоко и отвечет на миллион вопросов: почему пластиковые крышки для банок такие круглые, как добывают железо, где солнце встает раньше всего. Ответы на эти вопросы меня не очень интересуют. Я лихорадочно придумываю, что бы еще спросить, и делаю это только с одной целью - подольше удержать папино внимание...

Проснулась я утром. Все спали. Юлькина кровать была застелена, подушка стояла "уголком". Я поняла, что чуда не произошло.

В этот день на Юлькино место положили новую пациентку - четырехлетнюю Ирочку с мамой. Теперь взрослая женщина следила за нашим распорядком. Мы ложились рано и вспоминали о Юльке все реже.

Санкт-Петербург, 2011г.

Tags: авто
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments